Главная » Статьи

Перевод и религия. Шедевры библейских переводов

ПЕРЕВОД И РЕЛИГИЯ. ШЕДЕВРЫ БИБЛЕЙСКИХ ПЕРЕВОДОВ

Самая переводимая книга 

Перевод Библии представляет собой одно из наиболее значи­мых явлений становления и развития человеческой цивилизации. Деятельность по переводу текстов Священного Писания отражает процесс распространения христианства по всем континентам. Но нас этот процесс интересует с другой, противоположной стороны. Нам важно проследить, как множественные во времени и в про­странстве переводы Библии повлияли на развитие переводческой практики и теории перевода.

С дохристианской античности и до наших дней Библия ока­зывается одним из главных источников творческого вдохновения переводчиков. Трудно найти в мировой литературе книгу, кото­рая привлекала бы внимание переводчиков на протяжении более двух тысяч лет, которая бы выдержала столько переводов на ог­ромное множество языков мира. К 2000 г. Библия переведена полностью или частично более чем на 2000 языков. Нет в мировой цивилизации другой книги, которая была бы переведена на такое огромное количество языков. Библию называют не только Книгой Книг, но даже Библиотекой. Авторы нового перевода Библии на французский язык очень точно заметили, что в этой библиотеке собраны произведения на трех языках — древнеев­рейском, арамейском и греческом, написанные разными авторами па протяжении нескольких столетий. Там есть все: и рассказы, и юридические документы, и генеалогии, и хроники, и архивы, и предсказания, и гимны, и поэмы, и пословицы, и легенды, и письма. Там можно найти и драму, и роман, и элегию, и песни любви и печали.

Переводы библейских текстов выполняли в истории культур­ного развития человечества огромную цивилизаторскую миссию. Эти переводы служили не только распространению христианских идей, но и являлись главным орудием становления новых языков Европы. Вместе с переводом Библии просветители Кирилл и Мефодий принесли славянам их письменность. Благодаря деятель­ности Мартина Лютера по переводу Библии на немецкий язык народ Германии получил свой единый выразительный и мощный национальный язык. Английский язык во многом обязан своему развитию и совершенству благодаря переводу Библии, известному под названием «Библия короля Якова» или «Авторизованная вер­сия». И, наконец, многоязыкие Библии свидетельствуют о вели­чайшей роли перевода в развитии человеческой цивилизации. Ведь если в Библии изначально содержится все, что мы встреча­ем в мировой литературе двух тысячелетий, то вся литература оказывается в известном смысле переводом. Вспоминаются слова Августа Шлегеля о переводе: «Человеческий ум может только одно — переводить».

В истории перевода Библии можно выделить три периода: древний, средний и современный. Древний начинается с момента первого перевода Библии на европейский язык. В это время осу­ществляются, редактируются, критикуются, сравниваются и пере­рабатываются переводы Библии на греческий и латинский языки. Уже тогда, в древности, возникали дискуссии о том, как следовало переводить книги Священного Писания.

Средний период знаменуется становлением новых европей­ских языков и переводом Библии на эти языки. В IX в. осуществля­ется перевод Библии на славянский язык Кириллом и Мефодием. Изобретение печатного станка и возможность книгопечатания увеличивают число переводов Библии. Показательно, что пер­вой печатной книгой, созданной Иоганом Гутенбергом в середи­не XV в. (начало работы над ней относят к 1456 г.), была так на­зываемая 42-строчная Библия, считающаяся шедевром раннего книгопечатания. Текст же этой Библии был текстом знаменитой «Вульгаты» — перевода Библии на латинский язык, осуществлен­ного более чем за десять веков до этого события св. Иеронимом. Реформация, оставившая неизгладимый след не только в истории христианской религии, но и в истории перевода, оказалась, по меткому выражению Э. Кари, в первую очередь «дискуссией пе­реводчиков». Средний период, характеризовавшийся двойствен­ным отношением к переводу текстов Священного Писания, обус­ловленным, с одной стороны, известным пиететом перед Книгой Книг, а с другой — желанием сделать Библию понятной каждому человеку, продолжается вплоть до середины XX в.

С середины XX в. наступает новый, современный, период. Благодаря деятельности библейских обществ Священное Писание переводится на огромное количество языков мира. По данным ежегодного справочно-энциклопедического издания Quid, вы­шедшего в свет в 1985 г., к тому периоду Библия была переведена полностью или частично на 1685 языков мира. По данным того же справочника 2002 г., Библия переведена уже на 2233 языка. Перевод Библии продолжается и дальше. Так, российский Институт перевода Библии, осуществивший за 25 лет своей работы перевод Библии на 14 языков бывших народов СССР, планирует к 2005 г. перевести Библию еще на 15 языков.

Более того, в переводах уже преобладает филологический подход к прочтению и переводу Библии. Современные перевод­чики Библии не только стремятся сделать тексты переводов по­нятными читателям, преодолев сомнения в том, что, возможно, сам Бог не желал, чтобы некоторые фрагменты были доступны всем. Они переводят Библию как художественное произведение, создавая художественные же произведения на языках перевода. В этот период создается много новых переводов Библии на раз­ные европейские языки. Так, уже в начале нынешнего тысячелетия во Франции вышел новый перевод Библии. В работе над ним приняли участие 20 писателей и 27 библиологов. После Библии Плеяды, Библии Ости, Иерусалимской Библии, Библии Шураки и других делается новый перевод. В этом непреходящем стремле­нии ко все новым переводам отражается прежде всего понима­ние того, что никогда и ни на какой язык Библия не сможет быть переведена полностью и точно. Одной из причин этого яв­ляется известная полисемия древнееврейского языка и отсутствие огласовки. Кроме того, каждое поколение хочет иметь свою Библию, понятную и удобную для чтения. Авторы новых переводов стремятся сделать тексты адекватными новому читателю. Авто­ры нового французского перевода Библии попытались принести современному читателю, верующему и атеисту, книгу, родившуюся к «мире разочарованных», книгу без прикрас, книгу-кочевника, не принадлежащую ни иудеям, ни протестантам, ни католикам, без названия, без церкви, без инструкций.

Одной из отличительных черт переводческой практики по созданию различных переводных версий Библии является фраг­ментарность переводов. Причин этому, по крайней мере, две. Первая причина, функциональная, лежит в русле собственно религи­озной практики. Библейские тексты, служащие для литургий и специально отобранные для этой цели, переводились в первую очередь, составляя основное ядро библейских переводов. Эти тексты переводились неоднократно и, как правило, на многие языки мира. Вторая причина — скорее техническая, а отчасти и экономическая. Полный перевод столь объемного литературного произведения требует многолетней работы, выполнить которую не всегда под силу не только одному человеку, на даже и пере­водческой бригаде. Такое предприятие оказывается и весьма до­рогостоящим. Поэтому нередко Библию переводят и издают от­дельными частями.

Второй важной для теории перевода особенностью перевод­ческой практики в области создания переводных версий Библии является прослеживаемое на протяжении всей истории противо­речие между попытками, с одной стороны, как можно более точ­но расшифровать и передать все смыслы текстов Священного Писания, а с другой — сделать переводной библейский текст максимально понятным даже самому неподготовленному читате­лю. Поэтому нередко в текст перевода вносились добавления, раскрывающие и разъясняющие значения тех или иных слов, а также устранялись трудные для понимания фрагменты.

В целом историко-филологический анализ различных пере­водов Библии в сопоставлении с оригиналом способен продемон­стрировать всю гамму проблем, решавшихся на протяжении всей истории и решаемых сегодня теорией перевода.

В истории библейских переводов можно выделить не только три основных периода, но и знаменательные события, сыгравшие особенно важную роль в развитии культуры, словесности, в рас­пространении идей христианства.

В первый, древний, период такими событиями явились зна­менитые Септуагинта и Вульгата.

 

«Перевод семидесяти толковников» (Септуагинта)

 

а) Легенда о создании

 

В истории перевода во все периоды и во всех странах доволь­но четко прослеживается разграничение между литературой свет­ской и религиозной. И если светская литература переводилась в Древней Греции настолько мало, что от переводов не осталось сколько-нибудь существенных следов, то в сфере религии ситуа­ция была несколько иной и священные тексты неоднократно пе­реводились с древнееврейского на греческий и в период, когда Греция была самостоятельным государством, и тогда, когда она стала частью Восточной Римской империи — Византии.

Среди переводов Священного Писания на греческий язык особого внимания заслуживает перевод, получивший название Септуагинты, или, в русской богословской традиции, «Перевода семидесяти толковников» (LXX). В самом деле, говоря о Септуагинте, мы должны будем многократно повторять слово впервые.

С «Переводом семидесяти толковников» связан миф о чуде, об иерофании, позволившей создать этот замечательный текст.

Миф о чудесном «сотворении» (префикс со- используется здесь в своем прямом значении: совместного действия) впервые появляется в так называемом «Письме Аристея», считающегося одним из известнейших пропагандистских творений александрийского иудаизма. Письмо якобы было написано еще во времена правления египетского царя Птолемея II Филадельфа (≈285—246 гг. до н.э.) Однако историки полагают, что оно составлено значительнo позже, около — 100 г. до н.э. В этом письме, адресованном воображаемому брату Филократу, Аристей, военачальник Птолемея, рассказывает, как был послан царем в Иерусалим с просьбой к первосвященнику Елеазару о переводе древнееврейского Закона (Ветхого Завета) на греческий язык. По предположениям, просьба была вызвана желанием царского библиотекаря Деметрия Фалера иметь это произведение на греческом языке в знаменитой Александрийской библиотеке, а также любознательностью Птолемея, решившего познакомиться с иудейским Законом. Однако более достоверной представляется другая причина, а именно то, что ев­рейская община в Египте, главным образом в Александрии, но также по берегам Нила, утратила связь с родиной и мало-помалу стала утрачивать и родной язык, так как все общение осуществлялось на греческом языке. В результате этого отправление службы и синагогах оказалось затрудненным. Иудейский ритуал предполагал обязательное чтение Торы на древнееврейском языке. Рядом с лектором и, разумеется, чуть ниже его находился переводчик, ко­торый переводил чтение на греческий язык. При подобном про­чтении ошибки в интерпретации тех или иных пассажей были неизбежны.

Вместо того чтобы исправлять и растолковывать многочисленные версии устных переводчиков, которым не позволялось ниже заглянуть в священный текст на древнееврейском, более разумным было иметь одну общую греческую версию в письмен­ном виде. Эта единая версия и читалась бы в синагогах для иудеев, говоривших только по-гречески.

Нельзя исключать и третью возможную причину перевода иудейской Библии на греческий язык, а именно стремление древнееврейских священников распространить идеи иудаизма на дру­гие страны, прежде всего на народы Средиземноморского бассейна. Учитывая доминирующую роль греческого языка в этом регионе, можно вполне допустить, что греческая версия Ветхого Завета была призвана выполнить важную миссию — внедрить в созна­ние многих народов идеи древнееврейского монотеизма.

Обратимся к легенде. По просьбе глав еврейских общин в Египте царь и повелел перевести Ветхий Завет на греческий язык. Следует подчеркнуть, что перевод этот изначально предназначался не для греков, а для евреев, знавших лишь греческий язык.

Для выполнения перевода первосвященник Иерусалима на­правил в Египет 72 (по шесть человек от каждого «племени») старца-ученых, добродетельных и в совершенстве владевших древ­нееврейским и греческим языками.

«Письмо Аристея», яркий пример иудейской апологетики, представляло Птолемея II, политический и цивилизаторский ав­торитет которого общеизвестен, склонившимся перед богом Из­раиля: по преданию, Птолемей семь раз преклонил колена перед свитками Священного Писания, прибывшими из Палестины, и в течение семи дней за праздничным столом вел беседы с прибыв­шими к нему переводчиками будущей Септуагинты.

В «Письме Аристея» впервые еврейский Закон был назван «Книгой» — Библией.

Сначала Септуагинта была представлена как плод коллектив­ного творчества. Но в более поздних вариантах легенды, перехо­дившей из века в век, история ее создания облекается новыми та­инственными чертами. В I в. о ней упоминает Иосиф Флавий. В документе, приписываемом Филону Александрийскому, иудейско-эллинистическому религиозному философу и основателю патристики, также упоминается «Письмо Аристея». Согласно бо­лее поздним версиям, переводчики были размещены изолирован­но друг от друга, не имея возможности общаться. По истечении 72 дней они одновременно закончили работу по переводу Ветхого Завета (по некоторым версиям, только Пятикнижия — первых пяти книг, Книг Моисеевых: Бытие, Исход, Левит, Числа, Второ­законие). При сличении их переводов оказалось, что все они со­впали слово в слово. Не это ли пример иерофании? Возможно ли было такое совпадение, если перевод не был благословен Богом? Видно, каждый из переводчиков во время работы находился в контакте с Богом, поэтому исходный Священный текст просто не мог быть подвергнут ни малейшему искажению.

Этот мифический вывод весьма важен для теории и истории перевода. Он показывает, что уже в тот период перевод отчетливо воспринимался как индивидуальное творчество, а раз индивидуальное, то и неповторимое, не воспроизводимое полностью во всех деталях. Поэтому полное совпадение текстов переводов, выпол­ненных разными людьми, могло быть расценено только как воля Божия, как наличие непосредственной духовной связи каждого переводчика с Всевышним.

 

6) Вероятная история создания

 

Предположительно Септуагинта была переведена в период между 250 и 150 г. до н.э. Исследователи отмечают, что текст Библии, которым пользовались переводчики, отличался от масоретского текста. В частности, в книге Самуила есть сокращенные пересказы и, напротив, удлинения текста. В Первой Книге Царств имеются добавления, а в Книге Иова — пропуски. Иногда переводчики на свой лад интерпретировали выражения исходного тек­ст. Гак, выражение Yahve Sebaoth, встречающееся в тексте 282 раза и означающее буквально Бог войска, постоянно переводится ими кик Господь Всемогущий. Можно предположить, что войско понималось ими как составная часть Вселенной, подчиненная Богу.

Современные историки ставят под сомнение правдивость легенды о создании Септуагинты. Они полагают, что Септуагинта явилась результатом сведения воедино многочисленных разроз­ненных переводов отдельных фрагментов Библии,  осуществлявшихся на протяжении длительного периода.

Французский исследователь творчества Филона Александрийского Ж. Даниэлу полагает, что таким способом, какой описан Филоном, была переведена лишь первая книга Ветхого Завета, а остальные переводились в течение последующих двухсот лет раз­ными людьми. Аргументируя это предположение, Даниэлу гово­рит о различиях стиля и манеры переводить, отмечаемых в раз­ных частях текста, а также о том, что одним и тем же еврейским словам иногда даются разные переводы.

Я не буду ставить под сомнение выводы французского исто­рика. Однако аргументы, которые он предлагает, не могут показаться убедительными. Манера перевода и стиль переводчика ча­сто изменяются параллельно изменениям самого текста оригинала. Что же касается различия переводных эквивалентов у одних и тех же форм текста оригинала, то это может свидетельствовать не только о том, что перевод разных частей выполнялся разными июлями и в разное время. Возможно, переводчики древности уже понимали, что одно и то же слово в разных контекстах может иметь разное значение, а следовательно, и должно переводиться по-разному.

Разумеется, Септуагинта оставляет массу вопросов для исто­риков: что было переведено 72 толковниками за 72 дня — первая книга (около 5% Ветхого Завета), Пятикнижие (около 25%) или весь Ветхий Завет? В самом ли деле все переведенные тексты соот­ветствовали друг другу полностью? Когда началась и когда была действительно завершена работа над переводом?

 

в)   Значение Септуагинты для истории перевода

 

Для истории и теории перевода, несмотря на всю историчес­кую неопределенность и безусловную мифологичность версии о создании Септуагинты, важным является то, что переведенный на греческий язык текст Ветхого Завета составил одну из важней­ших вех. На самом деле роль Септуагинты в истории европейской цивилизации оказалась весьма серьезной.

Во-первых, как справедливо полагает Ван Оф, Септуагинта оказалась первым (возможно, одним из первых) переводом древ­нееврейского текста на европейский язык. Во-вторых, если ве­рить легенде, это была первая из зафиксированных историей по­пыток коллективного перевода. В-третьих, Септуагинта, реально существовавший текст Ветхого Завета на греческом языке, стала первым посредническим источником, нередко основным, как для последующих переводов этого произведения на самые разные языки Европы, так и для их сравнительного изучения.

После опыта семидесяти Библию переводят на греческий язык неоднократно. Во II в. родственник римского императора Адриана Аквила пытается сделать буквальный перевод библей­ского текста на греческий язык. Перевод оказывается малопонят­ным и непригодным для чтения. В том же веке Феодотион пред­принимает попытку исправить перевод Аквилы и сделать его пригодным для чтения. В конце II в. Симмах Самаритянин дела­ет новый перевод Библии на греческий язык. Этот перевод, по дошедшим до нас фрагментам, считается наиболее удачным.

Текст Септуагинты приводит в своих «Гекзаплах» и христи­анский теолог и филолог Ориген (184—254).

 

г)   Текстология Септуагинты

 

Текст Септуагинты до сих пор привлекает к себе внимание исследователей. Так, в одной из недавних работ, посвященных версии семидесяти, отмечается разнообразие переводческих приемов, стремление к дословности, сочетающееся с относительной породой в выборе эквивалентов. Несовпадение отдельных мест Септуагинты с масоретским текстом можно объяснить, пожалуй, тем, что масоретский текст, более поздний по сравнению с оригиналом, с которого могла переводиться Септуагинта, был плодом специальных библиологических разысканий ученых иудеев —
масоретов, авторов филологических работ (примечаний, коммента­рием и т.п.), известных под названием масор (masorah) и предназ­наченных для обеспечения наиболее верного прочтения Библии.

Другой важной причиной разночтений, устанавливаемых сегодня при сопоставлении текстов Септуагинты с масоретским текстом, оказывается существование в древний период нескольких различающихся версий одних и тех же текстов.

И, наконец, разночтения объясняются простой «технической» причиной. Первоначальный текст Септуагинты не сохранился. Ее копии, сделанные последовательно на протяжении многих веков, хранят в себе ошибки и описки переписчиков, а иногда и свидетельства их фантазий, вызванных желанием «улучшить» ориги­нальный текст.

Считается, что на перевод сильно повлияла вся эллинская культура, и, прежде всего, философия. Так, в оригинальном древнееврейском тексте известное высказывание, в котором Яхве (Иеговa) говорит о своей высшей сущности, примерно могло бы звучатиьт так: «Я есть тот, кто я есть». В Септуагинте оно принимает иной смысл: «Я тот, кто есть». В русском тексте Библии, восходящем к Септуагинте, — «Я есмь Сущий». Эта трансформация, как полагают исследователи, навеяна идеями онтологии Платона.

Разночтения, обнаруживаемые при сравнении масоретского текста с текстом Септуагинты, в известной степени затрудняют реконструкцию архитектуры библейского храма. Но именно эти разночтения привлекают внимание к Септуагинте как к перевод­ному тексту, заставляя задуматься о том, какие трансформации претерпел оригинальный древнееврейский текст под пером древ­них переводчиков.

Историки, сравнивавшие текст Септуагинты с древнееврейским оригиналом, нередко утверждают, что Септуагинта являет собой пример буквального перевода. «Хорошо известно, — пишет один из них, — что Септуагинта, как правило, представляет собой в высшей степени буквальный перевод, изобилующий кальками древнееврейского языка». В то же время ряд исследователей полагает, что Сетуагинта вовсе не однородна по своей перевод­ческой стратегии.

Некоторые из современных исследователей текста Сегпуагинты склонны считать, что «LXX была, по сути, первым художествен­ным переводом античности», соответственно, с присущей данно­му виду перевода трансформацией исходного текста. А. Десницкий отмечает, что «в LXX мы можем заметить некоторые приемы, ко­торые стали нормой для литературного перевода в наши дни». Исследователь дает типологию этих приемов, иллюстрируя их примерами. В частности, он говорит о таких типах преобразова­ния текста: реструктурирование текста; изменение стратегии по­вествования (нарративизация); дополнение параллелизма; «куль­турный перенос»; замена метафоры другой метафорой; стилисти­ческое «тонирование» текста; идеологическая коррекция текста; подбор созвучных слов; ритмизация текста. Анализ примеров переводческих преобразований, проведенный Десницким, дает интересный повод к размышлениям о месте этого произведения в древнегреческой культуре, а также о правдивости легенды о ее создании. Исследователь отмечает, что в Книге Чисел 23:10 в Септуагинте слово Ъщю\>с, демы переводит древнееврейское слово rdbpt четверть. «Слово четверть, очевидно, — полагает он, — было понято не в арифметическом, а в социальном смысле (часть народа, родоплеменная единица), и переводчик употребил такое греческое слово, которое, по его мнению, было ближайшим эквивалентом в социальной структуре эллинистического мира». Интересен, однако, не семантический аспект данной межъязыко­вой замены, а то, что слово Ъщющ встречается в Книге Чисел 150 раз и больше в Пятикнижии нигде не встречается. Это кос­венно свидетельствует о том, что семьдесят два толковника пере­водили разные фрагменты Священного Писания.

Современный исследователь отмечает и другие преобразова­ния исходного древнееврейского текста. Он говорит, в частности, о так называемом стилистическом «тонировании» текста, о его идеологической коррекции, о поэтике, заключающейся в подборе созвучных слов и ритмизации текста. Все эти преобразования в известной степени демонстрируют стремление всякого перевод­чика сделать текст соответствующим нормам переводящего языка и литературным традициям, сложившимся в языке перевода в данную историческую эпоху.

Септуагинта послужила источником для первого перевода Библии на латинский язык. В разных источниках приводятся различные варианты самого древнего перевода Библии на латинский язык: Itala, Vetus Itala, Vetus Romana, Vetus Latina. Однако Септуагинта долгое время служила основной книгой католического богослужения в Европе.

Септуагинта использовалась и св. Иеронимом в работе над Вульгатой — новой латинской версией Ветхого Завета, сделанной и конце IV в., хотя и не составляла для него единственного и ниже главного источника, но послужила по меньшей мере справочным материалом. Считается, что именно с Септуагинты был сделан первый перевод библии на славянский язык Кириллом и Мсфодием.

 

 Святой Иероним — небесный покровитель и духовный наставник переводчиков. Вульгата 

а) Личность древнего переводчика

Святой Иероним — выдающийся филолог, теолог и писатель раннего Средневековья, один из «отцов церкви» — оставил зна­чительный след в истории мировой культуры: перевод Библии на латинский язык, известный под названием «Вульгата». «Вряд ли нужно объяснять значимость Вульгаты, — писал Валери Ларбо, — она является одним из краеугольных камней нашей цивилизации. Ни ней зиждутся и собор Святого Петра в Риме, и небоскребы Нью-Йорка». Вульгата по праву считается одним из самых ярких переводов Священного Писания наравне с так называемой «Авторизированной версией», именуемой также «Библией Короля Якова» (переводом Библии на английский, завершенным в 1611 г.), и переводом Писания на немецкий язык под руководством Мартина Лютepa, завершенным к 1534 г.

В письме папе Льву X Эразм, испрашивая разрешение опубликовать труды Иеронима, писал: «Сама ученая Греция едва ли имеет кого-нибудь, с кем могла бы сравнить этого мужа, наделенного столькими исключительными дарами. Сколько в нем римско­го красноречия, какое знание языков, какая осведомленность во всем, что касается истории и древностей. Какая верная память, какая счастливая разносторонность, какое совершенное постиже­ние мистических письмен (Св. Писание). И сверх того, какой пыл, какая изумительная вдохновенность души Божественной».

Иероним Стридонский (Софроний Евсевий Иероним, ок. 347—420) родился в Далмации, точнее на границе Далмации и Паннонии, в городе Стридоне. Рождение Иеронима именно в этой местности позволяет некоторым исследователям относить его наравне с Коперником и Ницше к числу выдающихся деяте­лей прошлого, «которых славянство при желании может считать своими, но полную принадлежность которых к нему установить едва ли удастся когда бы то ни было». В возрасте 20 лет Иероним уехал в Рим, где получил серьезное образование и очень быстро прославился своей начитанностью, остроумием и красноречием. Известный грамматик Донат привил ему любовь к латинской культуре, к классической латинской литературе, к изящной сло­весности. Эту любовь Иероним пронес через всю жизнь. Она ле­жит в основе одного из его главных внутренних конфликтов. Но именно эта любовь к античной литературе и ее глубокое знание позволили Иерониму выполнить главную задачу жизни — осуще­ствить перевод Библии.

Некоторые исследователи считают Иеронима человеком не­последовательным и очень впечатлительным, «который метался между восторгом перед древней культурой и ее отрицанием во имя веры». При этом приводится выдержка из одного его пись­ма: «Когда много лет тому назад я отсек от себя ради царствия небесного дом, родителей, сестру, близких и, что было еще труд­нее, привычку к изысканному столу, когда я отправился в Иеру­салим, как ратоборец духовный, от библиотеки, которую я собрал себе в Риме ценою великих трудов и затрат, я никак не смог отка­заться. И вот я, злосчастный, постился, чтобы читать Цицерона. После еженощных молитвенных бодрствований, после рыданий, исторгаемых из самых недр груди моей памятью о свершенных грехах, руки мои раскрывали Плавта! Если же, возвращаясь к самому себе, я понуждал себя читать пророков, меня отталкивал необработанный язык: слепыми своими глазами я не мог видеть свет и винил в этом не глаза, а солнце».

Приведенная выдержка из письма Иеронима действительно свидетельствует о его глубокой эмоциональности, впечатлитель­ности, но она вряд ли характеризует его как человека непоследовательнoгo, напротив, в этом фрагменте, на мой взгляд, довольно отчетливо просматриваются контуры внутреннего конфликта этого человека, конфликта, связанного с его пристрастием ко всем прелестям светской жизни, которые он познал в юности, и его последовательным сознательным отказом от них. Он был гурма­ном, но отказался от изысканного стола и постоянно постился; он преклонялся перед античной, языческой, литературой, но стремился подавить в себе эту страсть ради христианской веры; он почитал Оригена как религиозного философа и библиолога, но отказался считать себя его учеником, когда тот был обвинен церковью в ереси. Иначе говоря, Иероним последовательно шел к святости, отказываясь от всего того, что прежде так привлекало его, но противоречило представлениям церкви о святости.

Именно эти последовательность и целеустремленность в сочетании с высокой образованностью, постижением всех тонкостей мастерства слова, заимствованного им у античных писателей, и позволили ему свершить необычайно сложное дело — перевод Ветхого Завета.

Иероним всю жизнь считал себя учеником Цицерона. Инте­ресно, что характеристика, данная Иерониму Эразмом, очень на­поминает то, что писал Цицерон о качествах, необходимых орато­ру. Для развития красноречия, по мнению Цицерона, необходимо усвоить себе самые разные познания, без которых беглость в словах бессмысленна и смешна; необходимо придать красоту са­мой речи, и не только отбором, но и расположением слов... Ко всему этому должны присоединиться юмор и остроумие, образование, достойное свободного человека... Кроме того, необходимо знать всю историю древности, чтобы черпать из нее примеры... Наконец, что сказать мне о сокровищнице всех познаний — па­мяти? Ведь, само собой разумеется, что если наши мысли и слова, найденные и обдуманные, не будут поручены ей на хранение, то все достоинства оратора, как бы ни были они блестящи, пропадут даром».

Увлечение классиками послужило причиной известного события, произошедшего с ним, — вещего видения Суда Божьего.

Иероним рассказывал, что однажды во время поста его поразила неизвестная болезнь, чуть не унесшая его в могилу: «И вот когда так искушал меня древний Змий, приблизительно в середине Ве­ликого поста, горячка овладела телом моим и без всякого ослаб­ления, что также невероятно, до того снедала все тело мое, что остались почти одни кости. Готовились уже похороны, жар жиз­ненной силы едва теплился только». В этом горячечном бреду ему приснился сон, будто кто-то сверху избивает его палками. Он попытался поднять голову и увидел Судию, тогда Иероним закри­чал, что он христианин, но Судия ответил ему: «Ты цицеронианец, а не христианин!» Иероним поклялся не обращаться более к книгам язычников, и болезнь отступила. Но, несмотря на клятву, Иероним до конца жизни преклонялся перед своими учителями и изредка даже продолжал их цитировать, за что нередко осуждался современниками не только как еретик, но и как клятвопреступник.

Проблемы, с которыми сталкивался Иероним в переводе Биб­лии, являются общими проблемами любого переводчика. Следует различать несколько их аспектов: герменевтический — расшиф­ровка и толкование, проще говоря, понимание исходного текста; лингвистический — поиск средств выражения в языке перевода и собственно переводческий — переводческое решение о выборе эквивалента, единственного, самого верного из всех тех, что пред­лагает язык перевода.

Переводческая герменевтика, т.е. расшифровка и толкование древнееврейского текста, составляла и объективную и субъектив­ную трудность для Иеронима. Объективная трудность была в том, что древнееврейский текст, содержащий, как известно, немало сложных для понимания мест, представлял еще и собственно лингвистическую трудность, о которой пишут богословы и исто­рики, исследовавшие творчество Иеронима. Древнееврейский текст не был еще пунктированным, т.е. в нем не были обозначе­ны гласные звуки. В древнееврейском языке, как и в других се­митских языках, на письме обозначались только согласные звуки. И.Д. Амусин по этому поводу пишет: «Чтобы лучше понять эту особенность семитских языков, представим себе на минуту, что в русском языке все слова — существительные, прилагательные, глаголы — писались бы только с помощью согласных, а гласные подразумевались бы. Тогда, например, написание стл можно было бы прочитать, как стол, стул, стела, стал; другой трехсогласный корень плт мы могли бы при желании понимать как плут, и плот, плита, пилот, полет, плати. Легко понять, какие трудности возникли бы при расшифровке и чтении каждого такого слова. Между тем так именно обстоит дело в древнееврейском и ара­мейском языках».

Огласовка (пунктирование) текста древнееврейской Библии, т.е. текста с системой знаков, обозначавших гласные звуки, является заслугой масоретов. По некоторым данным, их деятельность pазворачивалась главным образом в период с VI по XII в., а пунктирование текста Библии было завершено лишь к X в. Это не только облегчало прочтение Священного Писания, но и устраняло многозначность, возникавшую иногда в непунктированном тексте. «Чтение еврейских слов во времена Иеронима сравни­тельно с нынешним чтением пунктированного шрифта было как бы не чтением, а почти непрерывным решением шарад и ребусов», — отмечал исследователь библиологической деятельности Иеронима Е.Я. Полянский. Ссылаясь на работу французского ис­следователя Ренана, он писал, что в ту эпоху выучиться чтению на древнееврейском языке можно было лишь путем личной не­посредственной передачи чтения от учителя к ученику: учитель мигал, ученик повторял за ним, следя по книге, пока не выучивал наизусть. «Можно представить, — восклицает автор исследова­ния, — сколько нужно было иметь усидчивости и памяти, чтобы прочесть всю еврейскую библию, как это сделал Иероним».

Полянский, в частности, отмечал, что еще до Рождества Хри­стова велись споры между разными богословскими школами о том, как нужно читать те или иные слова Священного Писания. Гак, слово, состоявшее из одинаковой последовательности со­гласных бет, хеш, ламед, бет, одни предлагали читать bachalab (в жиру), а другие bacheleb (в молоке). Во времена Иеронима велись споры также о чтении слова, состоявшего из последовательности согласных далет, бет, реш: одни предлагали читать его как deber |дэбер] и переводили как язва или смерть, другие dabar [дабар] — слово, третьи dabber говорить. М.И. Рижский отмечает, что данная последовательность согласных означала и слово смерть. Именно это значение было воспринято древними переводчиками Септуагинты, которые в переводе Книги Исайи передали его гре­ческим словом танатос (смерть, гибель). Этот смысл сохранился и в церковно-славянской версии: «Смерть послал Господь на Иакова», но в Синодальном переводе принята иная версия: «Слово послал Господь на Иакова». Все изречение приобретает совер­шенно другой смысл.

Интересно, что однокоренное слово ddbir автор латинской Вульгаты возводил к глаголу dahher {говорить) и перевел как ога-culum. Переводчики Септуагинты оставили это слово без перевода и предпочли транслитерировать в греческом тексте древнееврей­скую форму 8офф. В тексте же Священного Писания это слово обозначало внутреннее святилище, где располагался Ковчег Завета. Оно оказывается существенным для реконструкции архитектуры Храма Соломона. Очевидно, что некоторые эквиваленты, выбран­ные древними переводчиками, авторами Септуагинты, были обус­ловлены двусмысленностью отдельных мест текста оригинала. Поэтому многие слова, включавшие в свой состав одинаковую последовательность согласных, могли читаться по-разному и, со­ответственно, иметь разные значения.

Кроме того, во времена Иеронима не было ни грамматик, ни справочников, ни словарей, которые могли бы облегчить пере­водчику его труд.

Субъективная же причина того, что Иерониму пришлось затра­тить неимоверные усилия для подготовки к этой работе и для ее последующего выполнения, состояла в том, что автор великой Вульгаты, задумывая перевести Священное Писание, еще не знал еврейского языка. Ему пришлось выучить этот язык, что было в те времена так же непросто: общение с иудеями не поощрялось церковью, и Иероним вынужден был встречаться со своим учите­лем-евреем по ночам. Правда, эта версия не находит достаточно­го подтверждения. Западные историки полагают, что Иероним совершенствовал свои знания древнееврейского языка еще в пе­риод своего «перехода пустыни», когда, отказавшись от мирских благ, он отправился на Ближний Восток, в пустыню, где в тече­ние двух лет вел полный лишений образ жизни. После этого он вернулся в Антиохию и занимался филологическими разыскания­ми: переработал словарь библейских имен собственных, составил перечень географических названий, упоминавшихся в Библии, приступил к подготовке комментариев наименее понятных фраг­ментов книги Бытия. Затем он вернулся в Рим, поступил на службу к папе Дамасию I в качестве секретаря-переводчика древнееврейского, греческого и латинского языков. Тогда папа и по­ручил ему пересмотреть использовавшийся текст Библии на ла­тинском, переведенный с греческой Септуагинты.

б) Библиологическая деятельность Иеронима. Вульгата

Задачей Иеронима было очистить латинский текст от неточ­ностей и искажений, вкравшихся в перевод и накопившихся за долгие годы толкования латинской Библии священнослужителя­ми. Там же в Риме Иероним принимается за перевод с греческого первой книги Нового Завета.

Иерониму не удается просто отретушировать существовав­ший текст латинской версии Библии. Глубокий филологический анализ текстов подлинника на древнееврейском языке, греческих версий — Септуагинты, а также переводов Симмаха и Аквилы по Гекзаплам» Оригена с латинским текстом, видимо, оказался не в пользу последнего, и Иероним принимается, по сути, за новый перевод. Но размеренная и счастливая жизнь в Риме в окруже­нии образованных молодых женщин продолжалась недолго. После смерти покровителя и друга папы Дамасия I Иероним вынужден покинуть Рим. Его сложный характер, отмечаемый многими ис­следователями, саркастические выступления и беспощадная кри­тика противников создали ему в Риме немало врагов. Он укрыва­ется в Вифлееме, где продолжает работать над переводом Библии. Перевод Ветхого Завета, сделанный с текста Септуагинты, не удовлетворяет его. Иероним начинает выверять текст перевода по древнееврейскому оригиналу. Поэтому ему и отдают пальму первенства в переводе Ветхого Завета на латинский язык непосред­ственно с древнееврейского оригинала. Свой перевод он называл «juxta hebraica veritatem» — «соответствующим еврейской истине».

Не располагая достоверными документальными данными, я не берусь утверждать, сколько времени заняла работа по переводу Библии. Разные источники приводят фантастически разнящиеся латы событий из его жизни. Не будучи историком, я не могу ставить под сомнение ни одну из них, да это и не входит в мою задачу. Главное — попытаться понять личность древнего переводчика и причины, заставившие его принять то или иное переводческое решение.

Перевод Иеронима был встречен весьма сдержанно. Совре­менники великого литератора, оставшиеся приверженными преж­ним латинским версиям, чаще критиковали его, чем воздавали должное его работе.

Разумеется, текст перевода, сделанного Иеронимом, также не лишен недостатков и предоставлял немало возможностей для критических замечаний. Но именно критика, временами незаслу­женная, обусловленная непониманием сущности новаторства Иеронима в переводе библейских текстов, явилась движущей си­лой, заставившей его осмыслить свои переводческие принципы. Он сумел сформулировать собственную переводческую концеп­цию и изложить ее в 111 предисловиях, бесчисленных письмах и прологах к переводам богослужебных книг для оправдания своих действий перед современниками.

 

в) Выбор переводчика. «Плющ» или «тыква»?

Одной из наиболее сложных проблем, которые приходилось решать переводчику Библии, была проблема лексической эквива­лентности. Некоторые решения Иеронима по выбору эквивалента вызывали страстную полемику как при жизни переводчика, так и в последующем.

Известна история его споров с «тыквенниками», как называл он своих противников, обвинявших его в существенном искаже­нии одного из фрагментов Писания, точнее главы 4 в Книге Пророка Ионы. В полемической переписке, которая развернулась между Иеронимом и Руфином по поводу перевода «Начал» Оригена, сделанного Руфином, по мнению Иеронима, весьма вольно, Руфин обвиняет в неточностях и искажениях самого Иеронима. Он упрекает его в том, что тот заменил в переводе название рас­тения, которое дало тень Ионе. В греческих версиях, в частности в Септуагинте, на которую ссылается Руфин, это растение названо тыквой (kolokiintha). Из Септуагинты тыква (cucurbita) перекоче­вала в латинскую версию Библии Vetus Latina, существовавшей до Вульгаты. Иероним в своем переводе дал ему иное имя — плющ (hedera).

Полагают, что сам святой Августин не разделял точку зрения Иеронима и призывал его вернуться к старому варианту, который перекочевал из Септуагинты. Увещевая его, он приводил исто­рию о том, как в одном африканском городе поднялся ропот после того, как епископ прочитал соответствующие строки из Библии в новой версии. Появление в знакомом месте плюща вместо тыквы повергло прихожан в смятение. Они готовы были обвинить епис­копа в ереси и отделиться. Особенно активными оказались греки. Они обратились к евреям за разъяснением, но и те не смогли им ничего толково объяснить. Священник вынужден был внести ис­правления в текст, вернувшись к старому варианту. Говорят, что, услышав о смятении, вызванном у прихожан внезапно появив­шимся на месте привычной тыквы плющом, Иероним лишь бла­годушно посмеялся над «тыквенниками».

История, наделавшая столько шума, имеет в своей основе су­губо лингвистическую причину. Дело в том, что в Ветхом Завете упоминается растение, которое произрастало в Палестине и, ви­димо, не было хорошо известно в Европе. Во всяком случае, его название не было известно ни греческим, ни латинским, ни в дальнейшем славянским переводчикам Библии. Древнееврейское название этого растения иногда транскрибируют как qlqajon. И древнегреческом языке слово приобрело звуковую форму [ki-keon], а в латинском — [ciceion]. Это масличное растение с боль­шими листьями, поднимающееся без опоры. Иероним, понимая, что тыква никак не соответствует реалии, описываемой в ориги­нальном тексте, посчитал более справедливым обозначить его как «плющ», хотя реальное растение не является ни плющом, ни тыквой. И тыква в некоторых доиеронимовских переводах, и плющ Иеронима являются не чем иным, как адаптацией — довольно распространенным видом переводческих преобразований, встречающимся при передаче реалий (замена реалии одной культу­ры на реалию другой). Возможно, Иероним полагал, что описыва­емое растение более напоминает плющ, нежели тыкву. Однако он не мог не сознавать, что это не одно и то же.

Оправдывая свое переводческое решение, Иероним утверж­дал, что не был первым, кто ввел в перевод плющ, а не тыкву. При этом он ссылался на греческую версию Аквилы, которая считалась буквальным переводом Библии. Сравнение греческих версий по «Гекзаплам» Оригена показало, что, действительно, в одном из переводов экзотическое растение называется плющом, но называл его так не Аквила, а Симмах. Подобную неточность можно простить древнему переводчику. Смысл его высказывания не в том, кто именно первым назвал экзотическое растение плю­щом, а в том, что Иероним ссылается на предшественников, т.е. указывает на некоторую традицию, которой он и следует. Что же касается Аквилы и Феодотиона, то те, не видя достаточных осно­ваний для уподобления одного предмета другому, предпочли адаптации транскрипцию, обозначив палестинское растение как [kikeon].

Возникает вопрос, почему Иероним, не найдя в латинском языке точного эквивалента, предпочел последовать примеру того греческого переводчика, который заменил в тексте одну реалию другой, а не пошел по пути транскрибирования. Можно согла­ситься с точкой зрения тех исследователей, которые объясняют такой переводческий выбор желанием Иеронима не перегружать текст перевода транскрипциями древнееврейских слов, вовсе из­бежать которых было невозможно. Такое решение кажется оправ­данным, если принять во внимание стремление древнего пере­водчика не только достичь максимально возможной смысловой точности, но также сделать текст понятным читателю, а, кроме того, придать ему красоту и изящество. Возможно, поэтому он старался избегать в переводе употребления слов, заимствованных из древнееврейского: они были непонятны читателю и нарушали гармонию латинского текста.

Варианты перевода древнееврейского слова, называвшего реалию, точные наименования которой в переводящих языках были переводчикам неизвестны, возможно, показывают практически весь спектр способов перевода реалий, применяющихся и современными переводчиками. В самом деле, в Септуагинте и в латинской версии Vetus Latina использована адаптация на основе какого-то не совсем ясного для нас признака подобия предметов. Но ведь тыква появилась там тоже не случайно. Можно предположить, что основанием для выбора именно этого названия в качестве эквивалента послужило некоторое внешнее подобие предме­тов. На картинах, изображающих сцены жизни в античном мире или написанных на библейские сюжеты, тыквы нередко поража­ют своими гигантскими размерами. Такие растения с большими листьями действительно могут укрыть от палящих лучей солнца. Более того, тыквы растут сравнительно быстро, что также отчасти объясняет выбор переводчиков, ведь библейское растение вырос­ло внезапно. Но можно сделать и другое предположение, а имен­но, что в основе переводческого выбора не столько подобие самих реальных предметов, сколько некоторое подобие форм исходного языка и языков перевода. Если сравнить древнееврейское слово (и греческой транскрипции kikeon, в латинской ciceion) с гречес­ким (kolokuntha) и латинским {cucurbita) названиями тыквы, то мри всем внешнем различии этих слов в них можно усмотреть некоторую аналогию: kikeon — kolokuntha; ciceion — cucurbita.

Возможно, что древние переводчики, сознавая, что эти слова восходят к одному родовому классу имен — «растения», и усмотрев некоторое подобие в обозначаемых предметах (большие листья), обратили внимание и на некоторое подобие форм слов. В этом случае речь уже может идти не столько об адаптации реалии, сколько о желании хотя бы приблизительно передать внешнюю форму слова, что каким-то образом могло соответствовать эстети­ческим устремлениям переводчиков.

Иероним вслед за Симмахом использует адаптацию. Но в ка­честве замещающего выступает уже другой предмет. Переводчики игрались уточнить основания для замещения. Иероним, оправдывая свой вариант перевода, утверждал, что плющ больше похож на библейское растение Палестины, описанное в древнеевpeйcком тексте, чем тыква.

Противоречивость решений древних переводчиков вызывает закономерный вопрос: о каком же растении в действительности идет речь? Обратившись к современному переводу Ветхого Завета на русский язык, мы обнаруживаем там в качестве эквивалента слово с родовым значением — растение: «И произрастил Господь Бог растение, и оно поднялось над Ионою...» (Иона, 4:6). Иначе творя, авторы современного перевода Ветхого Завета на русский язык предпочли генерализацию, заменив имя с конкретным, ви­довым значением, называющее реалию, словом с более общим, родовым значением. Такое решение, допустимое при переводе реалий, никак не способствует, однако, пониманию того, о каком растении шла речь в оригинальном библейском тексте.

Более конкретный, а возможно, и верный ответ мы находим и современном переводе Библии на французский язык. В соот­ветствующем фрагменте текста мы обнаруживаем слово le ricin — клещевина, древовидное молочайное растение, в зернах которого содержится касторовое масло. Французские словари уточняют, что у этого растения большие листья, и приводят его старое латинизированное название (XVI в.), метафорически представляющее форму его листьев — palma-christi, т.е. «ладонь Христа». Остается загадкой, почему Иероним не назвал палестинское растение сло­ном ricinus, обозначавшим клещевину и встречающимся в источ­никах, относимых к I в., возможно, у него были иные ассоциа­ции. Вспомним, что и в современном русском тексте клещевина не упоминается.

 

г) Переводческая ошибка изменяет догмы. «Обращение» или «покаяние»?

В переводе Иеронима были и более существенные искаже­ния, оказавшие серьезное влияние на богословие и церковную практику в средневековый период и в известной степени вызвав­шие к жизни идеи реформаторов о необходимости новых, более точных переводов книг Писания. Об одной из таких неточностей говорят особенно часто, имея в виду перевод Иеронимом древне­еврейского слова [teshuvah], означавшего повернуться, обратиться в противоположную сторону. Смысл его в обращении в иную веру. В греческих версиях слово переведено как metanoia, что означает перемену сознания, отношения к чему-либо. Иероним в качестве эквивалента выбрал словосочетание poenitentiam agere, которое озна­чает заглаживать вину делами, нести покаяние, т.е. делами иску­пать грех. Именно то, что Иероним сместил акцент на возможность покаяния через дела, и было, по мнению богословов, положено в основу индульгенций как способа искупления грехов.

Однако, несмотря на все допущенные неточности, перевод Библии, выполненный Иеронимом, остается крупнейшим собы­тием в истории перевода. Он представляет собой одну из первых серьезных попыток совместить в переводе текстов Священного Писания максимальную точность передачи смысла оригинала с изяществом формы текста перевода. Свое нынешнее название — Вульгата, — т.е. издание, имеющее всеобщее использование, «на­родное», перевод Библии, сделанный Иеронимом, получил лишь в конце Средних веков. Сам же Иероним употреблял это слово по отношению к Септуагинте и старым латинским версиям пере­вода Библии. Вульгата окончательно утвердилась в богослужении в VIII в., вытеснив все другие латинские версии, а в 1546 г. на Тридентском соборе было решено Церковью, что эта версия, ис­пользовавшаяся на протяжении многих веков, должна быть при­знана единственно истинной, т.е. канонизирована.

Святой Иероним по праву считается покровителем перевод­чиков. «Наш великий, святейший покровитель! — восклицал Ва­лери Ларбо. — Мы обязательно будем праздновать его именины, если только не решим в этот день, в канун ласковой октябрьской учебной поры, взяться за новый перевод».

 

Немецкая Библия Мартина Лютера 

Немецкий гуманист, один из «отцов» Реформации — Мартин Лютер (1483—1546) — по праву может считаться и отцом совре­менного немецкого языка. Историки немецкого языка полагают, что роль Лютера для становления и развития немецкого языка столь же велика, как и роль Цицерона для латинского. Основным детищем Лютера-филолога стал перевод Библии на немецкий язык.

В 1522 г. в Виттенберге выходит в свет Новый Завет — перевод на немецкий язык, сделанный Лютером (Das Neue Testament Putsch). Работа над переводом заняла лишь три месяца. Зато после­дующий перевод Ветхого Завета затянулся на многие годы. Пол­ный перевод Библии вышел лишь в 1534 г. Естественно, Лютер работал над переводом не один. В Виттенберге сформировалось что-то наподобие «переводческого цеха», главным мастером которой был Лютер. Ему помогали его друг и последователь Меланхтон и другие эрудиты, специалисты в греческом, древнееврейском и латинском языках и в интерпретации библейских текстов.

Заслуга Лютера не в том, что он сделал первый полный перевод Библии на немецкий язык. К тому моменту, когда он присту­пил к этой работе, уже существовало немало верхненемецких и нижненемецких переводов Библии, сделанных после того как была опубликована в Страсбурге первая полная немецкая Библия Иогана Ментеля. Поэтому главным в оценке переводческого труда Лютера является не то, что он сумел сделать новый перевод Библии, а то, каким языком он его перевел.

Цель этого нового перевода состояла в том, чтобы дать современникам текст Библии на понятном им языке, на котором они каждодневно общались между собой. Эта цель вполне может быть возведена в основной принцип переводческой деятельности, прекрасно сформулированный М. Ледерер: перевести — это не значит понять смысл иноязычного текста самому, это означает сделать его доступным другим.

Лютер в известной степени продолжает традицию Иеронима в переводе текстов Священного Писания — переводить не слова, смыслы. В своей работе над переводом Библии он видит много общего с тем, что пришлось испытать Иерониму. Прежде всего, это постоянная необходимость разъяснять невежественным церковникам смысл своих переводческих решений. В своем знаме­нитом «Послании о переводе» Лютер сравнивает себя с Иеронимом: «Так было и со святым Иеронимом: когда он переводил Библию, хозяином ему был весь свет, лишь он один ничего не понимал в своем деле, а судили о труде доброго мужа (des gutei Marines) те, кто недостоин был даже чистить его туфли (ihm nidi genug gewesen waren, daB sie ihm die Schuhe hatten sollen wischen)». Объединяет Лютера с Иеронимом и то, что оба переводчика Биб­лии изложили свои взгляды на перевод в форме посланий, ста­раясь объяснить современникам свою переводческую стратегию. И «Письмо Паммахию» Иеронима с подзаголовком «О наилуч­шем способе перевода», и «Послание о переводе» Лютера вошли в золотой фонд теоретических трактатов о переводе и позволяют нынешним переводчикам судить о том, какие проблемы прихо­дилось решать их коллегам в прошлом.

В то же время Лютер критически относился к тексту Вульгаты, находил в ней неточности и искажения. Д.З. Гоциридзе и Г.Т. Хухуни приводят высказывание И.Н. Голенищева-Кутузова о том, что Лютер ненавидел Иеронима, хотя и пользовался переводом автора Вульгаты. Основание для такой резкой оценки исследова­тели видят в том, что латинская версия якобы не удовлетворяла Лютера, так как не могла читаться легко, без помех. На мой взгляд, причина критики в адрес Вульгаты и ее автора была в другом.

Во-первых, Лютер вынужден был постоянно противопостав­лять свой перевод официальной латинской версии, принятой всей католической церковью, т.е. его филологическая деятель­ность протекала в борьбе с Вульгатой. Эта вынужденная борьба с «ослами» не могла не повлиять на отношение Лютера к автору труда, считавшегося для этих «ослов» столь же истинным, как и сам текст оригинала Библии. Во-вторых, уместно вспомнить уже приводившееся образное высказывание Э. Кари о том, что ре­формация была в первую очередь дискуссией между переводчика­ми. Основным оппонентом Лютера-переводчика был Иероним, автор официально признанного церковью перевода, равно как основным оппонентом Лютера-реформатора была католическая церковь, официально признававшая как единственный авторитет латинскую Вульгату. Но вряд ли можно предположить, что в цен­тре гипотетической дискуссии Лютера со средневековым масте­ром находилась тяжеловесность слога Иеронима. Ведь Лютер, тонкий и внимательный филолог, не мог не оценить того, что столь высоко оценивается фактически всеми исследователями пе­ревода Иеронима: Вульгата является лучшим латинским перево­дом Библии, шедевром библейского перевода. Объектом критики Лютера были неточности и искажения, выявленные им в тексте Вульгаты. Вспомним, что послужило поводом для разрыва Лютера с Римской церковью. Папа Лев X, решив финансировать ре­конструкцию собора Св. Петра, значительно расширил продажу индульгенций. Лютер счел эти действия возмутительными, приравняв их к обычной торговле. 31 октября 1517 г. он оглашает в университете Виттенберга 95 тезисов, в которых осуждаются индульгенции.

Теперь вспомним о неточности, которую допустил Иероним в своем переводе, буквально введя в библейский текст понятие искупление греха делами», ведь именно это понятие и привело к введению института индульгенций.

Таким образом, неудовлетворенность Лютера латинской версией Библии состояла скорее в ее недостаточной точности, нежели в тяжеловесности ее стиля.

В переводе Библии отражается концепция Лютера-реформатора. Одним из главных положений его духовной концепции было то, что единственным источником веры является Священное Писа­ние, а также то, что каждый верующий должен иметь возможность свободно его интерпретировать. Лютер следует в этом древнеев­рейской истине, записанной в Талмуде: «У Торы (Ветхий Завет.) 600 000 лиц», т.е. столько же, сколько у нее читателей.

На этой концепции и строится стратегия перевода: во-первых, сделать текст перевода содержательно верным и точным, макси­мально соответствующим тексту оригинала, а во-вторых, сделать его понятным, доступным каждому человеку.

В поисках форм выражения Лютер обращается к повседнев­ному языку простых людей. Стала уже хрестоматийной фраза из его «Послания», иллюстрирующая этот метод поиска: «Не следует спрашивать буквы латинского языка, как надо говорить по-не­мецки, следует спрашивать о том мать семейства, детей на улице, простого человека на рынке и смотреть им в рот, как они говорят, и сообразно с этим переводить, тогда они уразумеют и заметят, что с ними говорят по-немецки».

Копанев приводит интересный пример одного из способов, какими Лютер искал нужные ему формы выражения немецкого языка. Для того чтобы выбрать в немецком языке наиболее умест­ные формы выражения при переводе фрагмента о принесении левитами в жертву барана, Лютер попросил мясника зарезать ба­рина, освежевать его, комментируя при этом по-немецки весь процесс. Такой прием, состоящий в непосредственном обращении переводчика к реальной действительности, современной теорией перевода может быть соотнесен с так называемой «денотативной моделью».

Перевод Библии, сделанный под руководством Лютера, стал одним из мировых шедевров библейского перевода, повлиявшим на развитие переводческой практики не только в Германии, но и во всей Европе. Все последующие переводы Библии на немецкий язык опираются на версию Лютера, исправляя и дополняя его текст в соответствии с современным состоянием немецкого языка, с современным научным знанием.

Опыт перевода Библии на народный язык вдохновил англий­ского реформатора Тиндэйла, взявшегося за новый перевод Свя­щенного Писания на народный английский язык и сверявшего свой текст с переводом Лютера. Переводческая концепция Люте­ра легла в основу и так называемой Кралицкой Библии, перевода на чешский язык, сделанного под руководством епископа Яна Благослава. Этот перевод во многом повлиял на дальнейшее раз­витие чешского литературного языка.

Перевод Библии Лютером заложил основы общенемецкого национального литературного языка и стал литературным памят­ником первостепенного значения. Стремясь создать общий для всей нации немецкий язык, Лютер проделал огромную лингвис­тическую работу, разрабатывая нормы орфографии, фонетиче­ской транскрипции, упорядочивая грамматические формы. После выхода в свет лютеровской Библии немецкий язык стал все более уверенно отвоевывать позиции у латыни как язык научного об­щения и литературы.

 

Английские переводы Библии 

а) Перевод Джона Уиклифа

Начать рассмотрение переводов Библии на английский язык целесообразно с XIV в., а именно с переводов, выполненных тео­логом Джоном Уиклифом (John Wyclif, 1324—1384). Почти до конца жизни Уиклиф писал на латыни. Но в 1380 г. он принима­ется за перевод Библии на английский язык, точнее, он берется за перевод Нового Завета и, возможно, части Ветхого. Большая часть Ветхого Завета будет переведена соратниками Уиклифа — Николасом Херефордом (Nicholas Hereford) и Джоном Пурвеем (John Purvey). Существует два варианта Библии Уиклифа, оба ос­нованные на Вульгате. Первый — строгий и почти во всем следую­щий латинскому тексту, второй — более свободный, более анг­лийский. В одной из рукописей говорится, что первая версия пе­ревода была сделана Херефордом, а вторая, пересмотренная и во многом превосходящая первую, Пурвеем.

Несмотря на явное коллективное творчество, идейным вдохновителем этого перевода считается Джон Уиклиф.

Перевод Библии на английский язык, выполненный под руководством Уиклифа, несмотря на все свое несовершенство, знаменует определенную веху в истории перевода: он был первым полным переводом Священного Писания на народный язык. Этот перевод не только заложил основы английского библейского языка, но и послужил развитию английской прозы в целом.

 

б) Версии Уильяма Тиндэйла и Майлеса Ковердэйла

И XVI в. идеи Реформации распространяются и в Англии. Уэльский реформатор Уильям Тиндэйл (William Tyndale, 1494— 1536) задумывает вновь перевести Библию на английский язык и принимается в Лондоне в 1523 г. за перевод Нового Завета. Он обосновывает свой проект обычным в таких случаях аргументом — поиском истины. Но, кроме того, его цель — разрушить заблуждение, что народный язык якобы не способен должным образом передать оригинал. Тиндэйл начинает свою работу в период, когда Англия еще была тесно связана с папой римским. Поэтому, чтобы избежать возможных осложнений, вызванных его реформаторским духом, Тиндэйл перебирается в Германию, в Гамбург, встречается в Виттенберге с Лютером и начинает частично печа­ти, свой перевод в Кёльне. В 1525 г. он публикует отдельными книгами Евангелие от Матфея и от Марка. Однако, спасаясь от репрессий, он вынужден бежать в Вормс, где в том же году публикует полный перевод Нового Завета. Затем он отправляется в Марбург, где публикует в 1530 г. Пятикнижие, а в 1531 — Книгу Пророка Ионы.

Его переводы, характеризующие автора как тонкого эрудита, небезразличного к гармонии слов, были совершенно самостоятельны. Обширные знания переводчика позволили ему опираться не только на Вульгату, с которой делался перевод. Тиндэйл сверялся также с немецкой версией Лютера и с греко-латинским комментированным изданием Эразма. Его вводные статьи и примечания отчасти буквально переведены с лютеровской версии. К  моменту своей гибели Тиндэйл уже значительно продвинулся в переводе Ветхого Завета.

Современные исследователи считают, что именно Тиндэйл установил принцип библейского перевода на английский язык.

Однако современники Тиндэйла находили в его переводах немало неточностей и ошибок. Томас Мор написал семь томов обличительных статей против Тиндэйла. В них отмечался спор­ный характер его комментариев на полях, подвергались критике некоторые лексические замены. Говорилось, в частности, о том, что Тиндэйл необоснованно заменил некоторые устоявшиеся церковные термины, например, church (церковь) на congregation (религиозное братство), priest (священник) на senior (старший), charyty (милосердие) на love (любовь к ближнему).

В 1533 г., когда враждебность Генриха VIII к еретикам, ка­залось, ослабла, Тиндэйл решается вернуться в Анвер, где он про­должил работу над редакцией перевода. Однако из-за предатель­ства он попадает в руки полиции. В 1536 г. его повесили и сожгли. Большинство экземпляров его переводов было уничтожено.

Перевод, сделанный Тиндэйлом, до сих пор привлекает инте­рес читателей. В 2000 г. Библиотека Британского музея подгото­вила первое с XVI в. переиздание перевода Библии Тиндэйла по одной из немногочисленных копий.

По иронии судьбы работа Тиндэйла по переводу Библии, за­вершенная в 1535 г. монахом-августинцем Майлесом Ковердэйлом (Miles Coverdale, 1488—1568), фактически была официально принята в Англии после того, как Генрих VIII разорвал отноше­ния с папством и ввел Реформацию в Англии.

Ковердэйл, возможно, менее ученый, чем Тиндэйл, был вдох­новенным переводчиком. Его перевод Библии, по некоторым сви­детельствам, опирался в большей степени на шведско-немецкую версию, а не на латинско-немецкую, как у Тиндэйла. Первое из­дание Библии Ковердэйла вышло в Цюрихе.

На фоне протестантских Библий уже позднее, в 1582 г., появ­ляется первая католическая Библия на английском языке.

 

в) «Авторизованная версия», или «Библия короля Якова» (Authorized Version)

В 1611 г. выходит в свет так называемая «Авторизованная вер­сия», именуемая иначе «Библией Короля Якова». Ее создание, по мнению некоторых исследователей, носит случайный характер. Ван Оф, в частности, пишет, что в 1603 г. король Яков (1566—1625) собрал совет для изучения претензий наиболее фанатичных пу­ритан. Изучение требований пуритан показало насущную необхо­димость создания единого перевода Библии, одобренного и ут­вержденного монархом. Король создает комиссию по подготовке нового, полностью переработанного перевода. В течение семи лет, с 1604 по 1611 г., сорок семь ученых под руководством епис­копа Винчестерского Ланселота Эндрью работают над созданием новой версии перевода. Сам епископ делает новый перевод Пя­тикнижия. Отталкиваясь от библейского английского языка, сфор­мированного переводами Уиклифа и Тиндейла, переводчики устра­нили из прежних текстов архаизмы, но оставили в них все, что было понятным и ясным. В результате был создан художественный текст, не имевший, правда, ни размера, ни рифмы, ни просодии, но обладавший простотой и жизненной силой. «Самая великая из всех переводов Библии, эта версия, — отмечает Ван Оф, — является также самой великой из книг на английском языке, первым произведением английской классики, оказавшим самое сильное влияние на английский язык».

levitra sale canada original cialis online kaufen levitra 10 mg 4 st preisvergleich online viagra from canada where do i buy viagra in canada